Литна peoples.ru

Борис Алмазов Борис АлмазовИзвестный поэт-пародист

Русские учёные

I.
Учёный прежних времён

Он был в весне своей
И в Бонне, и в Берлине:
Пылал любовью к ней
(К кухарке Каролине);
И брудершафты пил,
И на рапирах дрался,
И Фихте изучил,
И Кантом пропитался.
Он ум свой упражнял
В мышлении германском
И пиво истреблял
В количестве гигантском.
Он немцем стал кругом:
Вкушал он с умиленьем
Картофель с молоком,
Яичницу с вареньем.
Прокислый кофей пил,
Ел супы из корицы
И гриву отрастил
До самой поясницы.
Учился он лет шесть
И живмя жил в биргале*),
Но всё успел прочесть,
Что немцы написали.
Усердно посещал
Профессорские чтенья
И вечно им внимал
В каком-то исступленьи.
Он брал из всех наук
Лишь общие начала
И в ум свой, как в сундук,
Валил их как попало:
Духовный сей амбар,
Сей арсенал огромный,
Везти хотел он в дар
Своей отчизне тёмной,
А там – в Москве у нас
Его давно уж знали
И каждый день и час
Тревожно ожидали:
Учёная молва
Давно о нём гремела,
И добрая Москва
Пред ним благоговела:
По отзывам о нём
Друзей его берлинских,
Он обладал умом
Размеров исполинских;
Твердили все, что он
Наш будущий Спиноза,
Декарт, Сократ, Зенон –
Их душ апофеоза,
Что он произведёт
В науке непременно
Такой переворот,
Что ахнет вся вселенна.

Предстал он в край родной
Косматым, исхудалым,
С восторженной душой,
Парящей к идеалам.
Россию он обрёл
В невежестве глубоком,
В пучине бед и зол,
И сделался пророком.
Хотел он озарить
Отчизну светом новым
И жизнь в ней пробудить
Своим могучим словом:
Он просветить желал
Московских дам и франтов –
В мазурке им кричал
Про Гегелей и Кантов;
Палим святым огнём
Науки отвлечённой,
Ходил из дома в дом,
Орал, как исступлённый:
Носил он в голове
Какую-то идею
И бегал по Москве
Семь лет, чреватый ею.
Нова и глубока
Была идея эта,
Унесть за облака
Могла б она поэта,
Могла бы разрешить
Вопросы вековые
И сразу нам открыть
Все тайны мировые,
И мог бы мир земной
Вдруг в рай преобразиться,
Когда бы мой герой
Мог ею разрешиться.
Но тщетно он хотел
Найти ей выраженье –
Бил в грудь себя, пыхтел,
Потел от напряженья.
На сей жестокий труд,
На эти все мученья
Москвы учёный люд
Взирал в благоговеньи.
И долго, долго ждал,
И ждал нетерпеливо,
Чтоб наконец настал
Тот день и миг счастливый –
Тот миг, как наш Сократ
Идеей разрешится, –
И тотчас новый взгляд
В науке воцарится.
Казалось им порой,
Что миг сей приближался:
Философ молодой
Вдруг в думу погружался...
И молча просидев
Минуты три на стуле,
Вдруг вскакивал, как лев,
Задетый дерзкой пулей,
И будто поражён
Открытием мгновенным,
Сверкал как Аполлон
Он взором вдохновенным.
Все думали: «Ну вот!
Нашёл он, видно, слово:
Разинет только рот –
И истина готова.
Ведь после стольких мук,
Как Зевса порожденье,
Она предстанет вдруг
Во всём вооруженьи».
И рот он разевал,
Но тотчас запинался,
И слово вновь искал,
И снова бесновался.
И будущий Зенон
Умом своим мудрёным
Постиг, что, видно, он
Не создан Цицероном, –
Что в нём недостаёт
Ораторской отваги,
Что речь он поведёт
Смелее на бумаге.
И вздумал он писать
Трактат – трактат обширный,
Чтоб им венец стяжать
Известности всемирной,
Чтоб в оном воплотить
Заветную идею
И мир ошеломить
Премудростью своею.
Он сшил себе тетрадь
Без малого в три пуда
И сел было писать...
Но с ним случилось чудо:
Увы! в тот самый миг,
Как за перо он взялся,
Он сразу стал в тупик
И в мыслях растерялся;
В себе он ощутил
Вдруг страшное волненье –
Прилив духовных сил
И мыслей наводненье:
Ходили ходуном,
Вздымались океаном
Бурливо думы в нём,
Покрытые туманом;
Весь умственный запас,
Что в нём давно копился,
Восстал теперь зараз
И выйти вон стремился.
Стремился, но, увы,
То было лишь стремленье:
Не лез из головы,
Не шёл из заточенья
Хаос великих дум;
В их скопище огромном
Блуждал напрасно ум,
Как в лабиринте тёмном;
И тщетно мой герой
Их выразить старался –
Тёр лоб себе рукой,
По комнате метался,
То по Москве бродил,
То на диван ложился,
Грыз ногти, воду пил
И плакал, и бесился,
А всё никак не мог
Привесть в порядок стройный
Туманных дум поток,
Бесплодно беспокойный.
Как будто сокрушён
Отверженной любовью,
Бледнел и чахнул он
И даже харкал кровью,
Чуть ноги волочил,
Не знал ни сна, ни пищи,
Едва не угодил
Ad patres*) – на кладбище,
А всё не мог сыскать
Для мыслей оболочки,
И в толстую тетрадь
Не внёс он ни полстрочки.

И много, много лет,
И лучших лет умчалось,
А всё на Божий свет
Идея не являлась.
И вот учёный муж
Увидел сам, в чём дело, –
Смекнул, что просто чушь
В башке его сидела,
Что ровно никакой
Там не было идеи
И что всему виной
Поклонники-злодеи.
Не смысля ничего,
Они с восторгом диким
Прославили его
Премудрым и великим.
И вот мечты покров
С очей его свалился:
Стал весел он, здоров
И весь преобразился;
На впадинах ланит
Румянец показался,
И волчий аппетит
В желудке разыгрался.
Стал клуб он посещать,
Стал мирным гражданином.
Не стал пренебрегать
Ни орденом, ни чином.
И место получил,
И выгодно женился,
И брюхо отпустил,
И с жизнью примирился, –
И с глупою женой
Под тёплым одеялом
Заспал философ мой
Стремленье к идеалам.


II.
Учёный нашего времени

Дней своих ещё весною –
На тринадцатом году –
Он прочёл с меньшой сестрою
Всю «Полярную Звезду».
Был он мальчик скороспелый:
В эти ранние лета
Он кричал, с осанкой смелой,
Что ученье суета.
С видом гордого презренья
Он твердил в кругу ребят,
Что склоненья и спряженья
И таблица умноженья
Ход прогресса тормозят;
Что великая преграда
Для прогресса буква ять,
Что её давно бы надо
Из отечества изгнать,
Что она, сдружась издавна
С недостойною фитой,
Вместе с ижицей бесславной
В нас поддерживает явно
Дух неволи и застой;
Что грамматика – наследство
Схоластических затей –
Есть надёжнейшее средство
Притуплять умы детей;
Что латынь – одно мученье,
Старых немцев злой недуг;
Что для нас одно спасенье –
Свет естественных наук.
Так наш будущий учитель,
Русской мудрости атлет –
Юной Руси просветитель
Рассуждал в двенадцать лет.
Раз избравши путь реальный,
Верен взгляду своему,
Он в гимназии буквально
Не учился ничему.
Лишь сбирал букашек, мушек,
Травы всякие сушил
И мышей, крысят, лягушек
С наслажденьем потрошил.
Эти важные занятья,
Эти тяжкие труды,
Хоть марали страшно платье,
Дали чудные плоды:
Строгий метод наблюденья
Рано в отроке развил
Благотворный дух сомненья
И реальное воззренье
В нём навеки укрепил:
Мучим жаждой отрицанья,
Сомневался он во всём, –
И с тех пор лишь в осязанье,
В микроскоп да в обонянье
Сохранилась вера в нём;
Мир природы – мир реальный –
Весь раскрылся перед ним,
И мальчишка гениальный
Стал философом лихим.
Много истин драгоценных...
Не высоких истин – нет!
Но бесспорных, несомненных
Набрался он с юных лет:
Он узнал чрез изученье
Положительных наук,
Что на свете есть творенье
Под названием паук,
Он узнал (то факт не новый,
Но наглядность дорога,
Дорог метод нам толковый), –
Он узнал, что у коровы
Есть действительно рога.
Этих фактов без сомненья
Он не мог бы век узнать,
Если б Цезаря творенья
Принуждён был изучать.
С этой массой колоссальной
Фактов, взглядов и начал
Эрудиции реальной
К русской публике журнальной
Он в диктаторы попал.
Не щадя острот лакейских,
Он с плеча в своих статьях
Всех учёных европейских
Разгромил и в пух и в прах.
И Гизо, и Маколея,
И Токвиля, и Минье
Обвинял он не краснея
В шарлатанстве и вранье.
И народной нашей славы
Он кумиров не забыл, –
И создателя «Полтавы»
Идиотом объявил.
Верен Бюхнера доктринам,
Он кричал, что сам Ньютон
Был, как все, умом куриным
От природы одарён,
Что в минуту вдохновенья –
В миг, когда постигнул он
Мирового тяготенья
Богом созданный закон, –
Им владела та же сила,
Та же мысль светилась в нём,
Что индейку научила
Пробавлять себя зерном.
И таких теорий кучи
Наш учёный сочинил;
Долго глас его могучий
Пред толпой эффект трескучий
В месяц раз производил.
И могучее влиянье
За собой он укрепил,
И в науке основанье
Новой школы положил:
Бурсаки, пансионерки,
И провинций диких львы,
И девицы-баядерки,
Фрины*) Мойки и Невы
Свято чтут его ученье,
Как евреи свой Талмуд,
И другого направленья
Вплоть до гроба не поймут.

Борис Алмазов

Русские учёные

Добавьте свою новость

Здесь