Литна peoples.ru

Александр Ревич Александр РевичПоэт, переводчик, лауреат Государственной премии Российской Федерации в области литературы

20 июня 1941-го


Дан приказ: ему — на запад,
Ей — в другую сторону...
М.Исаковский. Прощание
В окно вагона ветер резкий
влетал, вздувая занавески,
равнина, оттеснив леса,
вращалась вроде колеса,
звенели ложечки в стаканах,
и слышались соседей пьяных
из коридора голоса,
стучали невпопад колеса,
им подпевал хриплоголосо
нестройный хор о том, как «спят
курганы темные», а следом —
«шумел камыш», и с этим бредом —
опять колеса невпопад,
мелькали путевые будки,
платформы, ветки чахлых крон,
и пыльный харьковский перрон
проплыл, как дым от самокрутки,
и в будущее мчал вагон,
оставив позади побудки,
подъемы, плац и полигон,
сон без просвета в промежутке,
с вареным мясом пшенный суп
и трещины соленых губ,
и лейтенант, хлебнувший воли,
скрипя ремнями напоказ,
форсил вовсю не оттого ли,
что ехал в мягком в первый раз,
врал и не мог остановиться,
поскольку верил, что не врет,
а круглолицая девица,
раскрыв глаза, глядела в рот.
Мелькали встречные вагоны,
телятники и пульмана,
порою дух скотопрогонный
врывался с ветром из окна,
порой навстречу шли вагоны,
такие же, как для скота,
но проплывал квадрат оконный,
где за решеткой темнота
и лиц свеченье восковое,
потом внезапно дым стеной
и на площадке тормозной
фуражки и штыки конвоя,
вслед едкий дым и зыбкий зной,
а, впрочем, это все пустое,
дым и вагоны ветер стер,
остался только трепет зноя,
и снова воля и простор,
а рядом девушка чужая,
курносый русый ангелок,
чье любопытство ублажая,
что ни болтай, все будет впрок.
Любовь? Но так всегда в дороге,
когда вам девятнадцать лет,
и пусть нет памяти о Боге,
вы любите весь Божий свет
и прошлый день, ушедший в нети,
как будто не было на свете
ни ссадин, ни обид, ни бед,
а тут цыпленок на обед,
на столике ржаные ломти,
крутые яйца, шоколад,
в стакане золотой «мускат»,
все ваше — и не экономьте.
Вела в пространство колея,
в вагоне радио взывало:
«Москва моя, страна моя»...
Затем — о выплавке металла,
добыче нефти и угля,
и про колхозные поля,
чье золото в окне мелькало.
Плыл мир, скрипели тормоза,
в окно уже ползла платформа,
базар — гляди во все глаза,
тут столько и питья и корма,
а краски! — плахты и платки,
дородных статей украинки,
бутыли, сало, яйца, крынки,
плодами полные лотки
и горы красных помидоров.
Тут к месту — лужа, в луже — боров.
Ну чем не Миргород тебе?
И тут же рупор на столбе
хрипел: «Ты помнишь наши встречи»,
и сталинский цветной портрет,
осанистый, широкоплечий,
произносил, казалось, речи
о неизбежности побед.
Конечно, в памяти короткой
вагон с тюремною решеткой,
штык на площадке тормозной
остались где-то за пределом,
лишь на мгновенье между делом
за маревом мелькнули белым,
за душною голубизной.
А девушка? Что делать с нею?
Одно лишь ясного яснее:
приказ в кармане и билет,
на бланке четко — номер части,
а страсти всякие, мордасти,
им, к сожаленью, места нет.
На запад шел по рельсам скорый,
минуя будки, семафоры,
без опозданий и помех,
а в тамбуре гремящем стоя,
беспечно целовались двое,
им было наплевать на всех.
Вновь тормоза, и неуклонно
асфальт полночного перрона
к подножке долго подползал,
и врозь дороги, как вначале,
на станции ее встречали,
последний взгляд, и пуст вокзал,
и вновь колесный стук без счета:
сбиваешься, отметив сто
в надежде, может быть, на что-то,
а может быть, и ни на что.
Должно же это все забыться.
Он спит, он, может быть, проспится,
чтоб ни решетки, ни конвой
не вспоминать, ни эти лица.
Вагон бежит. А там граница,
увы, меж миром и войной.
Когда-то было, снова снится:
поля, поля, июньский зной,
столбы, волнистая пшеница
и мир, и путь к передовой.


Александр Ревич

20 июня 1941-го

Добавьте свою новость

Здесь