Литна peoples.ru

Александр Ревич Александр РевичПоэт, переводчик, лауреат Государственной премии Российской Федерации в области литературы

Венок


1
Я падаю с огромной высоты.
Так было в детстве, и довольно часто,
летел, хватал кометы за хвосты,
как в повести безумного фантаста.

Ничтожный миг свистящей пустоты
был вечностью, помноженною на сто,
ладони — как пудовые пласты,
а тело — словно судно без балласта.

Я просыпался в страхе на лету,
и говорили все, что я расту.
И снова ночь. И мне паденье снится.


И камнем я откуда-то лечу,
стекаю по отвесному лучу.
Там, подо мною, — облако и птица.

2
Там, подо мною. — облако и птица,
а дальше за туманом — глубина,
и там земля, где город мой гнездится,
где брезжит и мерцает, как со дна.

Я должен в этом царстве очутиться,
где мелом исцарапана стена,
где предо мной возникнет вереница
знакомых лиц, где я очнусь от сна,

где скажут: «Утро. Подымайся, соня»,
где с неба глянет солнце, а в ладони
прольется ледяной поток воды,

где говор зазвучит в ушах веселый,
где из-за крыш увижу окна школы,
а дальше степь, дороги и сады.

3
А дальше степь, дороги и сады,
здесь все свое, здесь хожено немало,
здесь по весне река ломала льды,
здесь жизнь меня на крыльях поднимала,

неведенье спасало от беды,
и ничего душа не понимала,
здесь начинались робкие следы,
но было далеко до перевала,

откуда б мог я четко разглядеть
свой путь, который отмахал на треть
и по которому не возвратиться

к зиме прошедшей, к прожитой весне.
Невозвратима жизнь, где лишь во сне
я падаю, и я могу разбиться.

4
Я падаю, и я могу разбиться,
наткнуться на свинец, сгореть дотла,
и надо же на белый свет родиться,
чтоб где-то смерть тебя подстерегла.

Листаю жизнь. Оторвана страница.
Совсем недавно тишина была,
и выстрелами взорвана граница,
и первым пламенем объята мгла.

Хлысты трассиров по земле стегнули,
и трижды натыкаюсь я на пули,
лежу ничком на склоне высоты.

И в первый раз мне было девятнадцать.
Я падаю, чтобы опять подняться,
я прохожу сквозь жизнь, сквозь все пласты.

5
Я прохожу сквозь жизнь, сквозь все пласты,
сквозь тишину и гром, сквозь все событья,
сквозь взорванные зданья и мосты,
и не пытаюсь ничего забыть я.

Здесь госпиталь, здесь простыни чисты,
блаженство утреннего чаепитья,
а над землею «мессеров» хвосты,
и гулко бьют зенитки из укрытья.

И я проваливаюсь в мягкий сон,
где снова слышен самолетов звон,
и снова степь, где некуда укрыться,

и снова сутки не придется спать,
и падаю, и падаю опять
сквозь перекрестки, города и лица.

6
Сквозь перекрестки, города и лица
вела меня народная беда.
Но как мучительно дорога длится
сквозь лица, перекрестки, города,

и каждый город важен, как столица,
сдаешь его — как будто навсегда.
И вот она — последняя граница,
стремительная волжская вода.

Она моей судьбой однажды стала,
и врос я в ледяной бетон подвала,
как в мерзлый берег голые кусты,

я, голодая, забывал о пище,
и все казалось: рвется корневище,
я падаю в объятья пустоты.

7
Я падаю в объятья пустоты,
хотя не летчик — серая пехота.
Мы носом роем землю, мы — кроты,
мы — муравьиный строй в часы похода,

но склоны каждой высоты круты,
но каждый малый миг длиннее года,
но каждый малый шаг длинней версты,
но каждый день нелетная погода.

Спим наяву, зато во сне не спим,
и время медленно скользит вдоль спин,
и пролетевшее не повторится.

И только пуля на лету не спит.
Я падаю на землю, пулей сбит,
и парашют мой может не раскрыться.

8
И парашют мой может не раскрыться,
и сам я не раскроюсь никогда.
Мне было двадцать. Проживу ли тридцать
(не лет — минут)? Минуты, как вода,

они текут, они уносят лица,
дороги, перекрестки, города.
Не ручеек — река, но не напиться,
лишь утопить прошедшие года.

Исхода не увидишь из окопа,
что делать! — место действия: Европа,
единство: обожженные сердца,

а время: сорок первый — сорок пятый,
я все сжимаю рукоять гранаты
и не могу никак рвануть кольца.

9
И не могу никак рвануть кольца
и с криком просыпаюсь. Все как надо.
В луче горячем плавает пыльца,
и обдувает летняя прохлада.

Застыли у ограды деревца,
но птичий свист прорезал чащу сада,
и снова надо мной полет свинца,
и где-то возникает канонада.

О, этот удивительный июль,
таящий в птичьем пенье посвист пуль,
а в зелени — развалины Европы!

И сердце падает сквозь мрак и свет,
и никакого парашюта нет,
и воздух не натягивает стропы.

10
И воздух не натягивает стропы,
и парашют не реет за спиной,
надежны под ногой земные тропы,
и скрыта бездна под корой земной.

Но почему-то снятся нам потопы,
землетрясенья снятся нам порой.
Земля, как стих: ямбические стопы
пульсируют под жесткою корой.

Земля, как сердце: бьется ровно-ровно,
вдруг перебой — и грудой камни, бревна,
и оседает медленно пыльца,

и снова тишина царит, но вечно
под мирной маскою таится нечто
и холодом касается лица.

11
И холодом касается лица
какое-то предчувствие глухое,
а может, это память. Нет конца
ее сигналам. В трепетном покое

крадется память поступью ловца.
Все может быть, я верю и в такое:
приходит призрак мертвого отца,
встречаются на грани мрака двое.

Мне не известно, где отец зарыт,
а мать моя и дочь под кровом плит,
и надписи как памятные строфы.

И память нависает надо мной
печалями, разлуками, войной,
и жду неотвратимой катастрофы.

12
И жду неотвратимой катастрофы,
как тигра ждет бывалый зверолов,
как дроби ждут испуганные дрофы,
готовые взлететь из-за кустов.

Больничная палата — склон Голгофы,
и только нет вершины и крестов...
Куда, куда меня заносят строфы?
Я жду всего, я ко всему готов.

Ребенок мой навек затих в больнице.
Я ничего не мог... нет, мне не снится...
Лечу, проваливаюсь в пустоту.

Прости меня, любовь моя, не надо...
Страшусь я укоризненного взгляда
и просыпаюсь всякий раз в поту.

13
И просыпаюсь всякий раз в поту,
пронизанный осколками былого,
беспомощный, как птица, на лету
попавшая в тенета птицелова.

Передо мною дерево в цвету,
как сельский оголец, белоголово,
безоблачную вижу высоту
и все же не могу сказать ни слова.

Я падаю неведомо куда,
сквозь перекрестки, города и лица,
сквозь лица, перекрестки, города,

как будто сон мой бесконечно длится,
и просыпаюсь всякий раз в поту.
А может быть, я все еще расту?

14
А может быть, я все еще расту,
как дерево с развесистою кроной:
по веточке зеленой, по листу
я обрастаю памятью бессонной,

она-то и возносит в высоту
над этою землею обожженной,
над прошлым — над моей запретной зоной.
Я засыпаю — память на посту.

Я человек — не вековое древо,
меня заносит вправо или влево,
и нет опоры у моей пяты,

и все-таки с упрямством святотатца
я слишком высоко рискнул забраться,
я падаю с огромной высоты.

Александр Ревич

Венок

Добавьте свою новость

Здесь